Гребля, что соединяет деревню с лесом, полузатонлена талой водой. Ноги у лошади проваливаются, возчика трясет, как больного, того и гляди, сползешь в грязь вместе с соломой. Каким-то идиотом чувствуешь себя: внутри екает, голова дергается, кажется, что уши сделались длиннее. Дотрясся до сухой дороги. Теперь выехать на просеку, потом еще одно болотце и лагерь. Даже странно, [...]
Такое чувство, что ты не один, что вас двое осталось в хате. Но Толя и не думает интересоваться тайником хозяйки. Наконец вернулась. Колдовала она не без толку: в руках большая глиняная миска творога, соблазнительно желтого от густой сметаны. Это тебе не лагерная перловка! Ешь, сынку, пока можно. Толя придвинулся к столу. Старуха выхватила из печи [...]
Завтракал в лагере, по это не в счет. Побывать в деревне и не побаловаться кислым молочком (партизаны его называют по-своему, весело: «гром») о чем же тогда рассказывать будешь, вернувшись в лагерь? От печи на Толю подслеповато смотрит старуха. Или еще не старуха? Не разберешь… На голове у нее теплый платок, хотя ноги босые. Всматривается она [...]
Иди, иди, тоже нашелся! Какой тебе еще соломки? Что тогда делать, как поддержать партизанское достоинство? И вот Толя напускает на себя строгость вооруженного человека, спрашивает по-партизански требовательно, но и но-партизански дружески: Хозяин, как у тебя с соломкой? И сам себя видит. Глазами дядьки. Что ж, партизан как партизан: подсумки, из кармана плаща торчит зеленая ручка [...]
Утром взялись возводить новое жилье. Рубили жерди, еловые лапки. Соседи приходили «помогать». Стоят руки в карманах, поощряют: А работнички ничего! У них это просто: захотели сгорели, захотели построили. Царский стоит возле своего будана, в окружении своих хлопцев. Скажет и сам же: го-го-го! Кричит издали: Сегодня у тебя, Вашкевич, костер будет? Давай. Погреемса. К вечеру, уставшие, [...]